За сутки съели снег в лагере, у тифозных была жажда. Воспоминания узника Озаричей

Вот где мелколесье, там было болото. И все это болото ограждено было колючей проволокой. И в болоте том сидели. С Микуль-Городка нас пригоняли пешком. Это километров, наверное, 15 отсюда. 

Пригнали в начале марта, еще снег был. Жажда у тифозных, давай снег этот есть. Съели буквально моментально, за сутки-двое. А там, дальше, за проволокой, еще лежит. Только протянул руку туда, чтобы снега взять, очередь с вышки: раз! Попал – значит, уже вода не надо, пить не хочет. Не попал, отскочил – больше уже не подходит. Не хочется же умирать.

Сидим вот так, сутки проходят, двое. Когда же? Когда нас освободят? И так десять суток просидели. В основном деревнями, сжимались друг к другу и сидели, как вороны… Вороны это от нас переняли, наверное, озаричских. Развиднело, смотришь – один уже не дышит, второй, третий, четвертый. Пока силы были, в кучу складывали. Как сил не стало – все… Я всегда говорю: это то место, где живые завидовали мертвым. Он уже мертвый, есть не хочет, ему не холодно и тиф не мучает – ему вроде и завидуют.

Это был 1944 год. Концлагерь Озаричи, где живые завидовали мертвым.

Изможденные люди, казалось бы, не могли уже стоять. Когда увидели, что нет охраны, начали проволоку поднимать, начали ломать. Раз, сделали проход, и в этот проход пошли. Мы не знали, куда идти, наша группа. Первые пошли местные, которые знали, прямо через болото. За ними вслед пошли все остальные.

И начали подрываться на минах. И не обращали внимания. Один подорвался – пошли, остальные идут след в след. И даже доходило до того, что мину переступали. А у нас женщина, из нашей деревни, не смогла переступить, зацепила, ей ноги перебило. Упала, лежит. Остановилась целая километровая колонна, а ступать нельзя, мины же кругом. У нас были унтер-офицеры царской армии, они нашли палочку такую, метра полтора, и как минеры раз, раз ей. А женщину стянули в сторону, чтобы дать идти.

Мы остались. Она лежит живая, кричит. А у нее сын, 15-й год был, Жора. Он лег рядом с ней, обнялся и плачет: «Мама, мама…» Что делать? Стояли, стояли, а потом решают наши: «А вдруг сейчас артналет сделают немцы? Надо уходить. Жора, поднимайся». Не поднимается, плачет. Силой его подняли, от матери оторвали и перед собой уже эти старые: «Уходи, ты молодой, тебе еще жить надо».

Прошли еще полкилометра, может, так, по минному полю этому. И встречаем наших, которые вот такой (метровый – прим. ред.) проход сделали по минному полю, не больше. Минеры разминировали. Ставили вешки кое-какие и говорили: «Чтобы ни одного шага в сторону от нас, идите только по нашим следам».

Хорошо поели мы только дней через пять. Притянули военную кухню, солдат давал все. В первый раз за день, может, два-три раза по три ложечки. Ложек не было, в консервные банки наливали, глотка два-три. Мы бы с металлом съели, если бы допустили, так нам говорили: «Нельзя, дайте, надо вывезти». Дня четыре так, а потом уже дали первого, а потом уже и второе начали давать, да с консервой! Так мы уже окрепли.

А потом пригнали машины с дезинфекцией. Вши вот такие ползали (очень большие – прим. ред.), не меньше. Нашли место, какой-то сарай, воды нагрели, и там всех вместе. И мы помылись, тем тазиком ополоснулись, а вытираться нечем.

А там машина. Разделись, все связали свое и туда повесили. Как вшей этих прожарили, мы уже вышли. Солдат поднимает: «Чье?» – «Мое!» – «На». Пока несет, отряхнул, и вши как дождь сыплются. Этими же вещами и вытирались. Они воняли серой, как помню, мы воняли серой. Когда мы оделись, солдат взял веник и как песок вшей вымел, и следующая партия пошла.

Я говорю: теперь бани и близко не стояли около той! Вот была баня: легкость такая, легкость, а еще и покормили после бани. Да елки зеленые, и бани такой нет, и еды такой нет.

| Подготовила Анна ЛИСИЦА по видео БЕЛТА.

| Скриншоты видео БЕЛТА.